Тематика, связанная с антропоморфной пластикой, стала особенно популярна в последние десятилетия. Здесь сказалось два фактора. Во-первых, на рубеже 1990-х — 2000-х гг. было преодолено господство, казалось бы, незыблемых постулатов о прочной связи неолитических статуэток с культами плодородия и ритуалами в честь Великой Богини раннеземледельческой эпохи. Произошло это после ухода со сцены авторитетов, на мнении которых они держались как в западной, так и в восточноевропейской археологии: Марии Гимбутас (1921–1994) и Б.А. Рыбакова (1908–2001). Стало очевидно, что антропоморфные и зооморфные фигурки не только полиморфны, но и полифункциональны, а также могут изображать различных персонажей, и рассматривать их нужно, тщательно анализируя археологический и культурный контекст этих находок [Tringham, Conkey 1998; Lesure2002]. На этом фоне интерес к пластике, как важнейшему источнику, на основе которого можно «заглянуть» в духовный мир древности, существенно возрос.